ВСТРЕЧИ С ИОСИФОМ БРОДСКИМ

Я не Конрад и не Набоков, меня ждет судьба лектора, возможно, издателя. Не исключено, что напишу "Божественную комедию" — но на еврейский манер, справа налево, то есть кончая адом».

«Во всяком случае, пребывание там для меня — просто новая духовная задача». «Написал ли ты что-либо после "Сретенья"?» «Нет, следующая вещь будет уже "Симфония из Нового Света", как у Дворжака». (Смех.)

Зашли в треугольный двор невдалеке от Литейного, и Иосиф показал мне окно в самом узком месте, обращенное к глухой стене. «Здесь я писал "Авраама и Исаака", хорошее это было время. У двора замечательный периметр, да и вообще периметр во дворах — главное».

Встретили Уфлянда (И. очень его любит, особенно строки «Мы светила заменим темнилами, сердцу нашему более милыми»). Как ни странно, он еще ничего не знал. Прошли мимо афиши «Пушкинские празднества», вывешенной на дверях Союза писателей. И.: «Ну, это уж извольте без меня».

Потом долго сидели в темной комнате Иосифа. Как всегда, пошел разговор о его любимых авторах — Сильвии Плат, Плутцике («Horatio»), Дилане Томасе («Рассказ о Рождестве в Уэльсе — это стихи, и я пробовал переводить его стихами»). Сен-Жон Перса И. считает «zero» [нулем] — правда, читал его только по-русски и по-польски. «Analecta» Паунда — «полное дилетантство».

И.: «Читал ли ты книжку Горбаневской?» «Да, читал — на пятнадцать стихотворений одно очень хорошее». «По-моему, больше».

«Сергеев — не поэт, но видно по его последним вещам, что он живет, а не обретается в nothingness [ничто]. [...] N — плохой человек, и при этом он неталантлив. Талантливый человек не может быть плохим». Я: «А Блок?» «Знаешь, я всегда подозревал, что он был бездарен».

Около четвертого часа зашло несколько ребят — Иосиф раздает свою библиотеку (мне достался словарь сленга, двухтомник Клюева — это новое поэтическое открытие и радость И. — и еще кое-что). Взял книги с условием, что буду хранить их до возвращения И. Комнату его Ал. Ив. хочет превратить в «мемориальную». Но И., как всегда, по-королевски дарит драгоценности другим.

Потом с Чертковым и Эрой мы были в ресторанчике «Волхов», где И. пил за «family reunion» [семейную встречу].

«Через две недели после визита Н.[иксона] выяснится, что будет с отъездами вообще».

Я: «Не хотелось бы сдохнуть, не повидав мир». И.: «Да, у всех у нас ощущение, что нас объ..ли».

Все же сегодня — очень улучшившееся, даже приподнятое настроение.

Вечером — у Ромаса, который рассказывал, как Иосиф пишет. «То, что он сразу стучит на машинке, — это, вероятно, легенда. Если начинаешь критиковать какую-либо его строчку, он долго ее защищает, а несколько дней спустя приносит новый вариант стихотворения. Иногда строчка даже остается,

но в ее окрестностях обязательно появляются, по крайней мере, три строфы».

[...]

21. Поездка с Ромасом и И. в Ушково, к Ефиму Эткинду. [...]

Проводили время на даче, обедали, потом гуляли и фотографировались на холме, с которого видна чуть ли не Финляндия. И.: «Вот еще один неплохо убитый день». Ощущение, что каждый день — последний.

Шел разговор о Лотмане. И. возмущен его последней книгой: «Он дошел до того, что "рифм сигнальные звоночки" у Ахматовой объясняет как звонок пишущей машинки в конце строфы. И вообще все это похоже на магистра Ортуина Грация [герой "Писем темных людей"]. Подход не с того конца». Я: «По-моему, подходить надо с пятидесяти разных концов — тогда, может, что и получится». И.: «Ну, пожалуй, с этим я согласен». Я: «А можно ли, по- твоему, вообще вскрыть механизм стиха?» И.: «Несомненно, но только если исследователь стоит на одном уровне с автором. Я знаю только два таких случая — Тынянова и ахматовские статьи о Пушкине. Эйхенбаум вообще ничего не понимал».

Оказалось, что обыск у Лотманов — результат доноса [...]. Эткинд: «Хорошо бы написать книгу "Психология доноса". Я: «Психология и поэтика доноса». И.: «Психология, поэтика и практика доноса».

[...] Потом перешли к Ходасевичу: Иосиф необычайно любит его «Обезьяну», особенно сравнение с Дарием.

«Спонда я, увы, уже не переведу — и не знаю, кто бы мог это сделать вместо меня. Но английских метафизиков обязательно кончу там».

Хватало и острот. И.: «Вот дом, который построил зэк». Кто-то рассказал историю о некоем В. Г., который просил своего знакомого американского стажера: «Джон, запишись, пожалуйста, на встречу с Никсоном». — «А на кой это мне?» — «Запишись, я пойду вместо тебя». — «Зачем?» — «Подойду и скажу: дяденька Никсон, усыновите меня к такой-то матери и увезите отсюда».

Я: «Кстати, Иосиф, на тебя клюнут разные левые во главе с Кон-Бендитом [...]». И.: «Что ж, открою дверь, скажу: «А-а, Кон!» — и двину его в пах. [...]» Ромас: «И автоматически станешь главой маоистов».

Конечно, многие (и сам Иосиф) подозревают, что его отъезд может не состояться: возьмут и скажут ему на аэродроме: «It's a practical joke» [это розыгрыш]. И все же любимая фраза И. сейчас — «Передайте: будет в Штатах — пусть заходит».

Отлично, что он вполне спокоен и готов ко всем возможным вариантам.

Вернулись на поезде с ассириологом Дьяконовым, тоже милым человеком.

Что еще записать? Был разговор о [польском поэте] Гроховяке (И. хвалил его [стихотворение] «Банко», которое услышал от меня) и об Ионеско (И.: «Это едва ли не единственный умный человек на Западе, особенно в отношении к новым левым»). С Финляндского вокзала шли ночью, уже без Ромаса, но с Машей [Эткинд]. И.: «А в общем, зачем мне отъезд? У меня была работа, появились деньги, к тому же — вот, белая ночь... » Маша: «...или утопленница».

Шли как раз мимо «Большого дома» (и, кстати, к нам пристроилась — за несколько или десяток с лишним шагов — пьяная либо изображающая таковую парочка). И.: «Вот чем кончился мой поединок с этим домом».

И еще его слова: «Самое оскорбительное занятие — искать в человеческой

жизни какой-либо смысл».

[...]