В поисках Истины.

35-й абзац: «Иные, ожестев от надмения своими делами, возмечтали о себе, как о великих; между тем совесть более и более оструплялась, болезнь хвалолюбия усиливалась, и помыслы, отвратив взор души от ее язв, под прикрытием похвал расхитили все труды их».

Закваска фарисейская в конце концов и приводит к тому, что описано в 35-м абзаце. То есть сначала человек ожесточается. Эту жесткость, естественно, чувствуют окружающие, потому что он доволен своими успехами, он мнит себя достигшим определенного результата и требует, с одной стороны, чтобы все признавали эти результаты. Явно или нет, но он требует, чтобы все считались с ним. А с другой стороны, он становится немилосерден, жесток в отношении немощей других: «Я сделал, и ты тоже можешь сделать».

Как только человек выходит из внутреннего делания, из того, чтобы созидать себя в любви и поучаться в смирении, как только в нем начинает действовать не закваска смирения и любви, а закваска фарисейская, он начинает мерять себя делами, внешними успехами и результатами, и он сразу же начинает ожесточаться, потому что видит себя снаружи и старается, если у него есть на это желание, совершенствовать себя во внешнем благочестии. Обычно никто ему в этом не мешает. Зачем лукавому духу мешать человеку? «Проще сопроводить его в погибель. Пусть прет. Зачем ему палки в колеса вставлять? Пусть идет. Наш человек!»

Поэтому часто внешнее благочестие получается у людей, и никакие скорби и искушения их на этом пути не встречают, ведь они уже вышли из внутреннего пребывания, они не меряют себя внутренним предстоянием перед Богом, а меряют себя внешним. И чем более человек благочестив внешне, чем более видны очевидные его внешние качества и достоинства, тем более жестким он становится, радуясь и понимая, что он действительно необыкновенный, и тем труднее с ним жить окружающим.

Совесть постепенно заболевает все более и более. Поскольку очевидно, что это противоречит Евангелию, то человек должен придумывать себе какие-то оправдания, должен искажать Евангелие, иначе его толковать, иначе понимать. Это все, естественно, убивает совесть: он должен оправдывать себя, что именно его действие правильно, а все остальные – неправильны. Это же все просто.

Представьте, скажем, человек захотел смириться или научиться любить, и он внутри работает над собой, чтобы, постясь, не возноситься, не гордиться, чтобы пришедшему помочь как-то, снизойти к нему, накормить. Он его кормит. Часто, поскольку он и сам еще неопытный, он тоже что-то ест, потом укоряет себя. Постоянные колебания: людей надо жалеть, вместе с этим, жалея их, сам невольно позволяешь себе делать то, за что жалеешь и их. Снисходя к их немощам, помогая им, немощным, примириться с Богом, естественно, человек сам тоже допускает к себе некоторое снисхождение.

Он понимает это, молится, смиряется, плачет, сокрушает себя и понимает, что доброго дела сделать не может, послужить людям неосужденно не может, сохранить заповеди не может, и не благочестивый он, и не смиренный – вообще никакой со всех сторон. Душа его погружается в плач, он сокрушается все больше и больше… Кто ему подскажет, что это и есть путь к Царству Божию?

Непонятно, трудно. Отцы тоже непонятно что пишут. А вот внешнее благочестие очень понятно. И человек добивается того, что соблюдает пост как должно: ест один раз в день, ест сухую, жесткую пищу. Поскольку все это видят, он доволен собой, ему нравится это, и всем это нравится. Он понимает, что в этом есть смысл, он читал о посте у святых отцов, что так нужно поститься, что пост должен быть суровым, что нужно распять свою плоть, и распинает ее все больше и больше, все увереннее и увереннее, поскольку никто его не искушает и никаких внутренних соблазнов и смущений у него нет. Все у него ладно, он как из куска скалы или из мрамора вылитый. Такая вот скульптура святого человека, просто монумент!

И он, как монумент, и стоит… К нему приходят – он говорит: «Поститься – и никаких разговоров! Что значит болезнь? Никаких болезней! Посмотрите, праведный Иоанн Кронштадтский, преподобный Серафим Саровский… Все! Поститься!» И все люди должны понимать: вот он же постится – значит, можно.

Или еще какая-то добродетель (я просто беру самые нейтральные, которые не обидят никого, не заденут болезненно). В результате всем нравится такой человек, он сам себе нравится. Но подлинной жизни во Христе у него нет, потому что он вышел из внутреннего состояния и забыл, что есть внутреннее состояние, внутренний человек, что главное во Христе – любовь и смирение. Он уже об этом не думает… Похвала уже и есть награда за то, что ты постишься, никакой другой ты не получишь. За то, что ты благочестив, – похвала людей и есть тебе награда, и ты другой не получишь. За то, что ты молишься долго и скорбно, тебе уже не будет никакой награды, потому что люди тобой восхищаются.

Но человек этого не видит. Совесть у него уже заболела сильно, она острупилась. Он привыкает оправдывать такую свою манеру поведения какими-то не Евангельскими штампами, но оправдывает. Душа у него болеет. И постепенно грех гордыни разъедает душу изнутри, и вылечить его может только глубочайшее падение, которое может его отрезвить, очевидно будет для людей и поможет ему смириться.

Священник Константин Корепанов