Питер Виктора Цоя — это не открыточный город с золотыми шпилями, а монохромный лабиринт проходных дворов, где эхо шагов в тяжёлых ботинках звучит громче любых слов. Это город-холст, на котором серое небо сливается с асфальтом, а единственным ярким пятном остается желтый свет в окне коммуналки и красный огонек сигареты.
Здесь каждый парадный подъезд хранит память о квартирниках, где в дыму дешевого табака под звон расстроенных гитар рождалась музыка перемен. Ленинград Цоя — это суровый индустриальный романтизм: грохот электричек на Финляндском вокзале, копоть котельной «Камчатка» и вечный холод, который не в силах пронять тех, чьи сердца горят, «как спички в темноте».
Когда на город опускаются сумерки, кажется, что сама тень Виктора в длинном черном пальто всё еще скользит вдоль Мойки или канала Грибоедова. В этом воздухе, пропитанном солью Балтики и запахом сырых стен, до сих пор вибрирует тот самый низкий голос, призывающий нас просто идти вперед. Питер — это и есть Цой: гордый, немного печальный, абсолютно свободный и вечно живой в каждом «алюминиевом огурце» на брезентовом поле нашей общей памяти.