Книжник, наученный Царствию

<...> Сейчас идёт и, наверное, будет еще долго идти страстный, горячий спор о России. Надо сказать, что спор о России есть одно из постоянных ИЗМЕРЕНИЙ русской истории. Россия принадлежит к числу тех стран и наций, которые спорят о самих себе. Никогда француз не просыпается утром, спрашивая себя, что значит быть французом. Он совершенно убежден, что быть французом очень хорошо и это совершенно ясно. Русским же свойственно пребывать в постоянном напряженном искании смысла своего собственного существования. И тем более в наши дни, и по причинам, я думаю, вполне понятным, после того совершенно необычайного, страшного по своей глубине обвала, который совершился с Россией в 1917 году. Этот спор идет, и хотим ли мы этого или не хотим, он будет идти и дальше. А значит, что становится возможным и даже нужным всякое подлинное мнение, подлинный ВОПРОС, сколь бы частичен он ни был, -- вопрос о смысле и духовной судьбе России. <...>
Эмиграция могла очень много и очень часто ВСПОМИНАТЬ о России, думать о России, писать, спорить о России, работать, как тогда говорили, для Будущего России. Помнить, думать, спорить -- все это в эмиграции возможно. Одно невозможно в эмиграции -- это БЫТЬ в России. Исключением из такой невозможности с самого начала и стал храм, церковь. Входя в церкви (я говорю главным образом про свой детский и юношеский опыт), в эти наши знаменитые церкви, переделанные из гаражей и подвалов, из квартир, русский эмигрант, какого бы он ни был возраста, отдавал ли он себе в этом отчет или нет, несомненно входил, вступал в Россию. Это была действительно святая правда! Отсюда и такая сосредоточенность эмигрантской жизни вокруг храма. Вы могли не знать, где вы -- в Белграде, Париже, Берлине или еще где-то, когда входили в русские православные храмы, которые были одновременно и храмами как таковыми, и местом, куда можно было прийти, чтобы прикоснуться к тому, чего эмигранты в своей катастрофе отделения от России были лишены.<...>
Говорить о духовных судьбах России -- это прежде всего делать выбор: какой России мы взыскуем. Но выбор наш не может быть чисто субъективным: дескать, эта страна мне просто больше других нравится или мне близок ее фольклор. Нет. Наш выбор должен исходить из того главного духовного источника, каким является для нас христианство, а также из понимания того, что наша вера, наше исповедание есть только фрагмент единого и всеобъемлющего замысла Бога о мире. И, стало быть, мы должны постараться увидеть и понять, к какому выбору этот замысел Россию обязывает.
<...>
"Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил благословляя..." -- этот образ Христа полюбился России больше всего, больше всех византийских мозаик. Это было большим, чем все помыслы о земном величии, о мирской славе. Здесь угадывался поиск почти невозможной свободы. Свободы не только, как мы теперь думаем, от агрессии, от государства (хотя и от государства, конечно, тоже). По существу, это было искание свободы от тяжести земной жизни, свободы от мира сего. <...>
Как же далеки эта духовная неуспокоенность, это подвижничество, зачарованность высшей Правдой, эта традиция иерусалимско-евангельского христианства от всякой суетной гордыни и агрессии, от лозунгов вроде "гром победы раздавайся", "горжусь, что я русский!", "мы русские -- с нами Бог!" и т.п.
Россия получила откровение такой красоты, такой духовности, что после него просто даже нелепо было всем этим державным славам предаваться. И тем не менее она предалась.
В постоянном сталкивании, противоборстве этих двух традиций -- высокой, неземной почти духовности и национального самодовольства, пресыщенности грезами о земном теократическом царстве -- и проходила история Российского государства <...>

Прот. Александр Шмеман. Собрание статей. 1946-1983. М., 2011.