ВСТРЕЧИ С ИОСИФОМ БРОДСКИМ

В "Дхамападе", сборнике изречений Будды, сказано: "Единственная победа, которая приносит покой и счастье - это победа над самим собой". Что является врагом в самом себе? Обида на судьбу, мысль, что тебя сделали "неимущим" насильно.
Точно Тезей из пещеры Миноса,
выйдя на воздух и шкуру вынеся,
не горизонт вижу я - знак минуса
к прожитой жизни. Острей, чем меч его,
лезвие это, и им отрезана
лучшая часть...
Эту пронзительную строфу "1972 года" часто цитируют в доказательство того, что русский поэт в изгнании - всегда проигравший. Но зададим вопрос - чью шкуру? Какого Минотавра? Не советской же власти!.. Из всей философии Бродского следует ответ - свою шкуру. Своего эго. Своей "самости". Своей памяти, своих желаний. Попробуйте снять эту шкуру с себя - под ней обнаружится пустота. Поэтому в тоске, но уже прощаясь сама с собой, человеческая привычка произносит у Бродского дальше:
...Так вино от трезвого
прочь убирают, и соль - от пресного.
Хочется плакать. Но плакать нечего.
"Нечего", так как осознана жестокая и бесстрашная, последняя истина:
наиболее губительной, крепче всего связывающей дух человека Маммоной, богатством, является тепло: любовь близких, подпитка от родной земли и родного языка. То есть наличие у тебя того, чего нет у твоего брата, что есть не у каждого брата, что не гарантировано брату и от потери которого ты сам не застрахован.
Значит, не оставив этого (деньги-то - ладно, главное - привязанности сердца), ты не станешь, по Будде, равным всем, то есть не обретешь Нирваны.
Это добровольное невладение (ни материальным, ни астральным), обет которого брали на себя монахи из общины Гаутамы, репетировался в поэзии Бродского с самого начала. Изгнание заставило сыграть это всерьез - "выйти на подмостки". Поэтому "1972 год" заканчивается, быть может, самой главной строфой Бродского, что просится быть отлитой золотом на памятнике ему:
Бей в барабан о своем доверии
к ножницам, в коих судьба материи
скрыта. Только размер потери и
делает смертного равным Богу.
В последней строке - не только моральный, но и метафизический смысл.
Бог, Единое, творит все путем жертвы: путем исторжения из себя, отделения от себя. Причем дифференциация Единого происходит посредством трения звука о материю. Бродский (звук), уходящий от России (матери-материи), во благо этой самой дифференциации - "ради речи, родной словесности".
Я был скорее звуком, чем -
стыдно сказать - лучом
в царстве, где торжествует чернь,
прикидываясь грачом.
(Полдень в комнате)
Пост-скриптум к этой мысли.
Русская поэзия и до Бродского знала, что отказ от всего личного - это хорошо. "И кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести, мне ничего не надо..." А как насчет - пойти дальше в этом отказе? От Родины? От друзей? Это ведь тоже - личное. Это тоже своего рода "красная мебель". Никто дальше не шел (отчасти, за исключением Цветаевой). А если и был обстоятельствами помещен в такую ситуацию, то не находил в этом радости жертвы, не "бил в барабан", а дудел в жалейку - чувствовал себя жертвой произведенного отреза, оплакивал судьбу и Родину. Бродский перешагнул потерю (знаменитая фраза Гете над могилой сына: "Uber Graber vorwarts" ( "вперед над могилами")) и нашел радость абсолютной отрешенности - не только от "своего", но и от самого себя.
Все, что мы звали личным,
что копили, греша,
время, считая лишним,
как прибой с голыша,
стачивает - то лаской,
то посредством резца -
чтобы кончить цикладской
вещью без черт лица.
(Строфы)
Отсюда, из отношения к потере, следует и отношение Бродского к перспективе возвращения. Сознание уже разотождествилось с чувствами и мыслями о родном городе. Он тоже, как и все во Вселенной, ежесекундно меняется: тот город - иллюзия, майя, как и тот я. Гераклит, сказавший о реке, в кою нельзя вступить дважды, на век позже Будды, был прав.
Бедность сих строк - от жажды
что-то спрятать, сберечь;
обернуться. Но дважды
в ту же постель не лечь.
Даже если прислуга
не меняет белье,
здесь не Сатурн, и с круга
не соскочить в нее.
(Строфы)
Поэтому вернуться туда - значит совершить шаг назад, невозможный не только в мире внешнем, но и во внутренней истории, в том самом "внутреннем прогрессе".
...зане
потерявший конечность, подругу, душу
есть продукт эволюции. И набрать этот номер мне,
как выползти из воды на сушу.
(Элегия)
Сняв с сознания оковы обладания (родным городом и родными людьми), добровольно одеть ее вновь? Абсурд. Ведь сознание уже смирилось с абсолютной потерей и освободилось. Обет нищенства снять нельзя. Да и жизнь в целом - это:
...город, где, благодаря
точности перспектив,
было вдогонку бросаться зря,
что-либо упустив.
(Полдень в комнате)
Но мне излагать здесь теорию абстрагирования легко. А каково было живому изгнаннику на практике ежесекундно избегать обратной перспективы памяти?
Широко открытые глаза поэзии Бродского потому и всматривались бессонно в окружающие предметы, чтобы сразу не начали перед закрытыми веками плыть ностальгические картины. Живший в эмиграции знает: днем этой тоски, этих томительных воспоминаний еще можно избежать, но ночью вы целиком в их власти. Да и в разгар дня... Только ослабь на секунду концентрацию, только отвлекись и начинается "day-dreaming", как зовут американцы мечтания: перед глазами встают улицы родного города, квартиры, дворы.
Падучая звезда,
тем паче астероид,
на резкость без труда
твой праздный взгляд настроит:
взгляни, взгляни туда,
куда смотреть не стоит...
(Пятая годовщина)
"Не стоит", но все-таки хочется взглянуть. Мастера дзен описывают это состояние уже пробужденных, осознавших истину, как "инерцию памяти". То есть, вы уже знаете обо всем, что "это - не я", но реализацию эту осознает еще ваш старый "я": инерция сознания, память, привычка сна.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то - как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна...
(Разговор с небожителем)
Отсюда - главное указание дзен: обрести пробуждение (не спать! не видеть мучительные сны о потерянном! не даром "Будда" - значит "пробужденный), обрести осознание. Ведь людям подчас только кажется, что они существуют осознанно. В действительности они, разомлев в теплых лучах памяти и воображения, влекомы по жизни ее течением.
В стихах Бродского нет "мления". Он не прикрывал поэтические веки: концентрировал взгляд на том, что перед ним. Рассматривал окружающее пристально и не мигая, до красноты в глазах. Как в дзен-медитации - не давал мыслям блуждать, ибо они сразу побегут домой: сосредотачивался на объектах перед взором, бесстрастно регистрируя их изменения.
В глазах цвета бесцельной пули -
готовность к любой перемене в судьбе пейзажа..."
(В разгар холодной войны)
"Прожить жизнь на Родине - значит, не узнать свой "номинал", - не раз говорил в интервью Бродский. Фраза эта напоминает мне о сцене из "Рассказа о Семи Повешенных" Леонида Андреева. Когда их уже везут в поезде на казнь, разбойник Цыган предлагает интеллигенту: мол, нападем на часовых. Мы - их, они - нас, так в драке и порешат - помирать веселей... Очкарик не соглашается: надо пройти до конца.
Так и живя на Родине: в броуновском столкновении с близкими и далекими незаметно "порешаешь" жизнь. И вправду: веселее. В изгнании же ты проходишь ее до конца: есть время подумать о бытие, что важнее - прочувствовать судьбу космоса: его одиночество.
Конечно, рекомендовать изгнание - глупо. На то и судьба. Избранным она создает изгнание и на Родине: от Лермонтова до Вен.Ерофеева, заставляя сосредоточиться на столкновениях внутренних. Для остальных литература и в изгнании остается описанием столкновений внешних: по принципу "так бывает". Господи, да мало ли "как бывает"!
И последнее. Вернувшийся в Польшу Мрожек сказал: "Писатель вне Родины, как рыба без плавников."
Не вернувшийся Бродский мог бы возразить: рыба, лишившись плавников, выползает на сушу и учится ходить на хвосте, стирает его в кровь, задыхается, но делает следующий шаг в эволюции - становится животным. Конечно, уютнее быть рыбой: плыть по течению, быть в своей тарелке: неважно, что в ней - бульон или баланда - главное, в своей. Животному гораздо тяжелее: надо преодолевать трение, силу тяжести, а главное - самому решать, куда идти: ведь течение не подсказывает.
--------
"Солнце русской поэзии зашло" - о Бродском можно было б сказать, как о Пушкине, не познакомь нас первый с искусством отстранения. С этой точки зрения о смерти Бродского уместнее сказать стихом из Вед:
"Мы говорим: Солнце зашло,
но для обитателей Солнца
оно всегда пребывает на месте... "