ВСТРЕЧИ С ИОСИФОМ БРОДСКИМ

Но шок сразу сменяется облегчением: самое блаженное освобождение - от самого себя. Еще в 1966 году в "Подсвечнике" Бродский писал:
"...сумев отгородиться от людей,
я от себя хочу отгородиться".
И повторял перед концом, в 1994 году в "Тритоне":
В облике многих вод,
бегущих на нас, рябя,
встающих там на дыбы,
мнится свобода от
всего, от самих себя,
не говоря - судьбы.
Но каким образом, спросят, сочетается отсутствие "я" с крайним индивидуализмом Бродского? Ответ видится в отличии арийской философии, в частности буддизма, от семитической.
Будда учил, что человек не должен искать поддержку ни в ком, ни на земле, ни на небе, но лишь в собственных усилиях, собственном осознании Истины. Поэтому Спаситель, избавляющий человека от страданий, в стихах Бродского не появляется: ибо, в соответствии с точным афоризмом Бердяева, "буддизм это учение о спасении без Спасителя". Отчасти отсюда - крайний формальный индивидуализм поэзии Бродского начального периода: борьба не за "вашу и нашу" свободу, а за свою личную.
Для меня деревья дороже леса,
у меня нет общего интереса,
ибо скорость внутреннего прогресса
больше, чем скорость мира.
(Речь о пролитом молоке)
Но вскоре и сама программа-максимум буддизма, осознание отстуствия "я", была "переварена" и "усвоена" его поэтическим мышлением и лирический герой Бродского совершает эволюцию от индивидуализма к отсутствию индивида. Освободившись от ваших и наших, он освобождается и от самого себя. А такого человека трудно испугать, вовлечь в общее дело, купить или продать, осчастливить или разлюбить - ибо он н и ч е г о не желает, поняв, что сам есть часть Всего - часть сущего и Вечного - и чего же ему желать, кроме осознания этого: то есть, процесса, бесконечно повторящегося в стихах Бродского.
...Мы - только части
крупного целого, из коего вьется нить
к нам, как шнур телефона от динозавра...
(Элегия)
Или:
Это, видимо, значит, что мы теперь заодно
с жизнью. Что я сделался тоже частью
шелестящей материи, чье сукно
заражает кожу бесцветной мастью.
(Послесловие)
"Личный интерес" сменился не коллективным, а сверх-личным.
Индивидуалист - анонимом. "Свершенный никто, человек в плаще", "...ответить "никто" - как Улисс некогда Полифему" и т.д. - не прием, не поза, а мировоззрение: пишущий - человек "вообще" не из самоумаления, не из скрытой гордыни, не от того, что он изгнанник и для аборигенов - никто, но так как "я" вообще нету. Вернее, "я" - это вычлененная самостью часть Всего: мазок, вырванный из картины.
я, иначе - никто, всечеловек, один
из, подсохший мазок в одной из живых картин,
которые пишет время, макая кисть
за неимением, верно, лучшей палитры в жисть.
(В кафе)
Таким образом тема "инкогнито", столь же центральная у Бродского, как и тема Небытия и тема Пространства-Времени, возникает не от разочарованности и не из тяги к романтической таинственности, а из усвоения поэтическим сознанием концепции "Анатта" - отсутствия "самости". В этом смысле вся поэзия Бродского вышла, как русская проза из "Шинели", из выражения Будды, объясняющего ученику Анатту: "Страдание есть, а страдающего - нет".
Дорогая, несчастных
нет, нет мертвых, живых.
Все - только пир согласных
на их ножках кривых.
(Строфы)
Обвиняющие Бродского в крайнем индивидуализме и даже человеконенавистничестве любят цитировать его "Натюрморт". У многих это стихотворение вызывает оторопь. Это в нем произнесено табу "гуманистической литературы": "я не люблю людей". Однако этому сразу же дано объяснение, трудно осознаваемое вне буддизма:
Внешность их не по мне.
Лицам их привит
к жизни какой-то не-
покидаемый вид.
Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
неизвестно кому...
Это лесть - привычке "самости": не сверх-личным, а личным интересам -
будь они индивидуально шкурническими или коллективистскими. Именно это вносит в поэзию Бродского ноту философского презрения арийца к семитической "привычке жизни" (хотя сам поэт предпочитал это называть взглядом не арийским, а стоическим или римским, в частности, вкладывая эту философию в уста Туллия из "Мрамора"). Об этом писал Бердяев, как об "истории космоса против истории человечества". Бродский в этой классификации, конечно - история космоса, потому что "Урания старше Клио".
Фигура Бродского уникальна: семитский изгнанник с арийским мышлением.
Как первый, он убеждал сам себя: "...и сам теряй очертания, недосягаем для/бинокля, воспоминаний, жандарма или рубля" (Назидание) - и ускользал от всего материального: государства, человеческих связей, наконец языка и дошел в своей смерти до последнего освобождения: от оков тела и земли - ушел в небо, "чтоб в нем и потом избежать ареста/земли - поскольку там больше места...". (Можно сказать иначе: тунеядец, которого наше общество исключило из своих рядов, исключил сам себя из всех остальных обществ: общее - а что более разделяемо всеми, чем жизнь - всегда было ему чуждо.)
Как второй, он чувствовал над собой не Бога, но Судьбу: "... гортань того, благодарит судьбу", "судьбу благодарит кириллициным знаком", "я всегда твердил, что судьба - игра".