ВСТРЕЧИ С ИОСИФОМ БРОДСКИМ

АНАТТА

При большом желании мы тоже можем отстраниться и понять, что наши
тело, чувства и мысли постоянно изменяются: следовательно не могут считаться нашим истинным "я". Но мы будем до конца цепляться за "матрицу личности" - за "дух", что представляется нам вечным и неизменным свидетелем наших путешествий. Оттого в русской лирике так много "духов поэтов", витающих над родными местами и людьми.
В стихах Бродского это неизменное "я" почти не встречается. По буддизму дух - это сознание. Это оно - свидетель изменений нашего тела, чувств и мыслей. Но и сознание также является иллюзорным и относительным - оно тоже не истиннное "я". Сознание существует исключительно благодаря питающим его веществам: зрительным, слуховым, вкусовым, осязательным впечатлениям и мыслеформам. Когда пять этих совокупностей, или сумм, как они называются в буддизме, вычитаются из человека ("скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,/долг свой давний вычитанию заплатит..."), остается Пустота ("шуньята" санскр.), тему которой у Бродского мы подробнее рассмотрим ниже.
Совокупности эти - древесина, которая поддерживает огонь сознания-духа. Но горючим веществом зрение, слух, вкус, осязание и мысль становятся не из-за факта своего существования, а только если они вызывают в человеке желания: обладания, наслаждения, развития, уничтожения.
Необходимо осознать, что все предметы, с которыми мы сталкиваемся благодаря этим пяти способам познания мира, ежесекундно меняются, не имеют постоянной основы и потому относительны.
"Остановись, мгновенье, ты прекрасно."
Меж нами дьявол бродит ежечасно
И поминутно этой фразы ждет...
(Два часа в резервуаре)
Когда мы поймем это, "совокупности" перестанут вызывать желания: то есть эти дрова перестанут быть горючим. И огонь сознания угаснет. Нирвана буквально означает "задувание".
Осознав это, становится возможным понять и принять самую трудную буддистскую концепцию: "Анатта" - отсутствие личности, "самости", вечной индивидуальной человеческой души, "атмана", в терминологии браминизма. Оппоненты буддистского взгляда возражают: когда все иллюзорное, связанное с желаниями, вызванными зрением, слухом, вкусом, осязанием, мыслями и ложным представлением человека о его личности, о его "самости", исчезает, что же сливается с Богом? Разве не вечная бессмертная душа человека? Допустим, что да. Но если душа сливается с Единым Бытием, которое и Небытие, где уже нет различий, ибо все едино, почему это важно, сохраняется ли индивидуальная душа человека или нет? Ведь там он все равно отказывается от всех ее особенностей, сливаясь с Единым?
Вот это и зовется "мастерство":
Способность не страшиться процедуры
небытия - как формы своего
отсутствия, списав его с натуры.
(На выставке Карла Вейлинка)
Большинство людей на словах соглашается, что "личные интересы" это плохо. Что сверх-личные - вот к чему надо стремиться: к полному растворению личных интересов в интересах Единства. Тогда почему даже религиозные люди так держатся за личность?
Будда нашел ответ: из-за иллюзии самости, которая рождает в человеке два желания: самозащиты и самосохранения.
Из инстинкта самозащиты человек изобретает личностного Бога, оберегающего его.
Не есть ли вообще тоска
по вечности и т.д.,
по ангельскому крылу -
инерция косяка,
в родной для него среде
уткнувшегося в скалу?
(Тритон)
Из инстинкта самосохранения человек изобретает "вечную жизнь" своего духа, что блистательно сформулированно в этой строфе Бродского, служащей к тому же еще одним примером отстранения и от собственного тела, и от собственного ума:
Тело, привыкшее к своему
присутствию под ремнем
и тканью, навязывает уму
будущее. Мысль о нем.
(Полдень в комнате)
Эта идея "самости" настолько укоренена в сознании человека, что, осознав ее ложность, Будда понял, что идет "против течения" и даже сомневался какое-то время, стоит ли сообщать эту истину людям - настолько она противна обычному сознанию.
Бродский рискнул пойти против течения, зная, что перед ним страшнее, чем железный занавес - перед ним привычка самости, отождествления - "общего небытия броня" ("Меня упрекали во всем..."): пойти не столько формой, не столько поступками (таким образом против течения шли многие), сколько тем, что вышел из потока, оставив в нем и советских, и анти-советских. Именно поэтому данное отстранение так бесило первых и вызывало зависть вторых.
Ведь, скажем, для большинства русских лирических поэтов, мысль эта дика. Как это - "относительность"? Это что же, все лирические основы - относительны? Родина относительна? И родная речь? И дружба? И, прошу прощения, любовь? И переживания об их утрате? И переживания вообще?
Да, - отвечал Бродский.
Сколько можно оправдываться. Как ни скрывай тузы,
на стол ложатся вальты неизвестной масти.
Представь, что чем искренней голос, тем меньше в нем слезы,
любви к чему бы то ни было, страха, страсти.
(Новая Жизнь)
Более того - относителен не только объект, но и субъект: сам переживающий. Он страдает, так как считает, что существует его "я" и оно чего-то желает: хотя бы "свободы и покоя". На самом же деле отдельного "я" и соответственно его отдельных желаний нет.
Поначалу мысль эта вызывает у человека шок.
В любой игре существенен итог:
победа, пораженье, пусть ничейный,
но все же - результат. А этот ход -
он как бы вызывал у тех фигур
сомнение в своем существовании.
(Посвящается Ялте)