ВСТРЕЧИ С ИОСИФОМ БРОДСКИМ

Вскоре после того разговора я поступил в богословскую аспирантуру Гарварда. Из русской художественной литературы в Кембридж со мной перекочевали только сборники Бродского. Я изучал так называемую "компаративистику" - сравнительный анализ ведических и библейских религий - и все больше убеждался в истоке своей зачарованности Бродским: его метафизика была синтезом этих систем.
Параллельный анализ индийских писаний, в частности буддизма, и стихов Бродского позволил мне прийти к следующим трем тезисам:
1. Бродский сообщил поэзии принципиально новый философский взгляд,
описав западный, эллино-библейский мир его же изобразительными средствами, но с точки зрения индийской, в частности буддистской, метафизики. Первый потому и засиял у Бродского бесстрастным олимпийским блеском, что он подсветил изнутри все эти коллизеи и мраморные торсы незнакомым Западу опустошенным светом второй.
2. Точка зрения лирического героя Бродского - это воззрение не современного российского человека, вечного "русского мальчика", существующего в бурлящем хаосе своих чувств и воззрений, а взгляд "русского человека через 200 лет": взрослого, наконец разобравшегося в себе и взглянувшего на мир трезво и осознанно - не с субъективной позиции подверженного страстям человека, а через призму самой объективной реальности: Бытия, тождественного Небытию.
3. Отсюда все упреки Бродскому.
В заумности. Реальное положение вещей и вправду неплохо постичь умом, но для этого необходимо знание лишь некоторых метафизических истин, которые вполне могут стать прописными в следующем столетии.
В безличности. Это просто отсутствие "самости" - буддистское осознание несуществования отдельного и неизменного "я" ни в чем сущем, а значит тождества людей, вещей и всего в мироздании.
В холодности. Это лишь бесстрастность человека, осознавшего относительность тел, чувств и мыслей и начавшего одинокий переход от личного к сверх-личному.
В пессимизме. Буддизм не оптимистичен и не пессимистичен. Он реалистичен, ибо видит истинную природу мира, отстранившиь от нее.
В надменности. Несмотря на излюбленную Бродским античность, его образ и его лирический герой - не столько надменный римский патриций, каковому его любят уподоблять, но отрешенный и бесстрастный восточный мудрец, осознавший, что "небытие" тождественно "бытию".
Одним словом: Бродский - Брамин. Аллитерация здесь не случайна: путь Бродского - брод, пользуясь ведической символикой, через воды желания (Атлантику?), к суше знания (Новому Свету?): путь к отказу от желаний, слиянию с высшим абсолютом, вознесению над радостью и печалью, жизнью и смертью.
Это путь к буддистской Нирване, которую брамин (или, если угодно, раввин) пытается осознать через поэзию.
Ради попытки доказать эти максимы теологически и написано нижеследующее. Дабы завершить вступление, подчеркну, что это не литературоведческое исследование, а краткий богословский анализ основных тем поэзии Бродского с точки зрения буддистской философии; предложение читателю не своей версии того, "что хотел сказать поэт", а нового ракурса его творчества, который, надеюсь, расширит панораму восприятия классика.
Воспользуемся для этой цели методом изложения основ буддизма. Сначала "четыре благородных истины", сформулированных Гаутамой.
ДУКХА
Существование есть страдание ("дукха" на пали). Это первая истина. Страдание это проистекает из постоянно возобновляющихся рождений и смертей. Жизнь - движение по огромному кругу, процесс бесконечного само-творения и само-уничтожения Вселенной.
Тема обреченности на повтор, тщетности стремлений к земному счастью,
у Бродского развита столь подробно, что многим, глядящим лишь на ее форму, он стал казаться поэтом брезгливым, вечно старым, безнадежным пессимистом.
Александр Кушнер недавно писал о поэзии Бродского: "Нет в жизни счастья", такую наколку носят уголовники, утверждать то же самое в стихах..." По этой логике уголовники - и Будда, и Екклезиаст. Не "в жизни нет счастья", утверждал Бродский вслед за ними, а в страстях человеческих.