ВСТРЕЧИ С ИОСИФОМ БРОДСКИМ

О последних трех месяцах Бродского в Советском Союзе

Более сорока лет я веду дневник, заполняя его практически ежедневно. Это я делал и в Советском Союзе, что было рискованным предприятием; дневник я усиленно прятал, он, к счастью, никому не попался на глаза, и в 1977 году мне удалось его вывезти из СССР. Многие записи в дневнике связаны с Иосифом Бродским, которого я знал с лета 1966 года до его смерти. Здесь публикуются отрывки, относящиеся к марту — июню 1972 года: от времени, когда Бродский еще не знал о предстоящем ему отъезде на Запад (хотя об этом и задумывался ), до дня, когда он покинул Ленинград.

Дневник писан по-литовски, хотя многие разговоры записаны на том языке, на котором они происходили. Перевод сделан мною, причем я стремился к полной точности. Публикуется только то, что непосредственно связано с Бродским или его ближайшим кругом. Пропущены также некоторые моменты, о которых, на мой взгляд, рано говорить. Пропуски отмечены многоточиями в квадратных скобках.

Текст дневника хранится в: Tomas Venclova Papers (Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University).

1972. III. 16. В три часа после полудня оказался в Ленинграде. Пошли вместе с Эрой [Коробовой] на просмотр «Матери Иоанны» (этот фильм был когда-то запрещен местными властями, так что здесь никто его не видел, и теперь на просмотре, в доме культуры имени Кирова, собралась вся городская интеллигенция). Встретил Иосифа, Кэрол [Аншютц], Шмакова, Цехно- вицеров. [...]

У дома имени Кирова устроены аттракционы — просто уголок Америки. Я: «Чего доброго, Союз понемногу возьмет и превратится в Соединенные Штаты». Иосиф: «Так долго ждать я не согласен».

18. Две выставки — лубок времен Петра I и новгородские иконы. [...]

Вечером то ли омовение [моего] сборника, то ли просто выпивка — Иосиф, Чертков, Ромас [Катилюс], Кэрол. Все веселились, знакомя Кэрол с русской алкогольной терминологией: она заполнила полтетради синонимами — «дербалызнуть, набуздыриться, надраться, сообразить.».

Иосиф: «Марамзин мне принес мои собственные стихи, писанные перед арестом, — «Песни счастливой зимы». Раньше я на них и смотреть не мог, а теперь вижу, что здорово».

И сегодня он пришел с большой кипой стихов. Два стихотворения [«Набросок» и «Одиссей Телемаку»] переписываю. Первое — как бы из только что виденной выставки. Второе, несомненно, принадлежит к десятку лучших работ Иосифа: напоминает Кавафиса, но его превосходит. Даже ирония по адресу греков — как бы ирония грека, Кавафиса.

[...]

Надо полагать, в «Телемаке» есть нечто автобиографическое. Но в общем стихи Иосифа интерпретировать трудно. Есть еще стихи «Одному тирану» — я заподозрил, что это В.[ладимир] И.[льич], Эра — что Гитлер, но И.[осиф] сказал, что тиран абстрактен. «Похороны Бобо» — об Ахматовой (?). [...]

19. Мы обедали с Иосифом в ресторане «Ленинград». В окно там видна огромная Нева и крейсер [«Аврора»]. И. был сравнительно весел, декламировал лимерики и рисовал, спрашивал о Чеславе Милоше («до сих пор я думал, что лучший польский поэт — Херберт»).

«А "Ноябрьскую симфонию" [Оскара Милоша] я до сих пор не перевел, хотя очень хочется; но мне это трудно, потому что там совсем нет мысли — одна пластика».

Говорил, что ему надо бы сочинить трактат «Philosophy of endurance» (о том, как вести себя в тоталитарном мире).

По поводу «Бобо» я ошибся («Бобо — это абсолютное ничто»).

Немало говорили о мифе Телегона [Телегон — сын Одиссея от Цирцеи] — и, наверно, зря, потому что для Иосифа это очень личный миф.

А все кончилось тем, что И. поведал «top secret» [нечто совершенно секретное]:

[...] [Речь шла о мысли вступить в брак с западной женщиной]. Последствия достаточно однозначны — отъезд «more or less forever» [более или менее навсегда].

Не знаю, удастся ли это ему и захочет ли он этого в конце концов. [...]