Народный журналист

Очень давно, ещё при Брежневе, купил я церковные книги. Купил случайно, сам не знаю зачем. Верующим человеком я не был, скорее наоборот: опыт церковной жизни у меня был отрицательным. Лет в 16 из любопытства, за компанию вместе с мальчишками из нашего двора, хотел войти в храм во время пасхальной заутрени. Но на пути к Богу тогда стояла милиция: «Будешь стариком, – говорил мне страж порядка, – тогда можешь туда ходить, а пока…» «Как?! – тут же вскипело моё юношеское самолюбие. – Кто-то за меня решает, куда мне ходить?!»
Наутро обида на милицию прошла, а интерес к церкви остался. Скорее, всё то же любопытство. Что же там такое скрывается? И почему мне нельзя на это посмотреть? После Пасхи опять пошёл в храм. Попал на богослужение, но, ничего не поняв, вышел оттуда всё тем же советским юношей, интересовавшимся верой из протеста против вездесущих комсомола и партии.
Без подпитки интерес стал угасать и угас бы совсем, если бы не курс атеизма в университете. Читался он скверно, с той же милицейской установкой: всё это ерунда, сказки, хитрости обманщиков… Тут уж я крепко усомнился в справедливости этих утверждений – слишком старательно ограждали нас от этой «ерунды». Поэтому, когда мне на работе под большим секретом предложили «церковные книги», вспомнил историю с крестным ходом и решил их купить. Бегло полистал, для вида поторговался, но отдал столько, сколько просили – 5 рублей.
Дома книги рассмотрел внимательно. До той поры ничего церковного, даже свечки, в руках я не держал, а тут – книги, да ещё написанные старинными буквами. Их было много, штук двенадцать: тоненькие брошюры и толстые книги, в родных и самодельных переплётах. Сразу привлекла внимание нестандартного размера книга – служба с акафистом Божией Матери. На авантитуле, скрывавшемся под листом вощёной бумаги, покоилось цветное изображение иконы. Именно так, покоилось. Мне казалось, что икона не напечатана на листе, а хранится там, как в каком-то ковчеге. Никогда доселе не видев церковно-славянских букв, тем не менее, прочитал под ней подпись: «Образ Богоматере зовомый Иверский, – и чуть ниже, – принесенный в Москву с Афона, лета…» Далее следовали буквы, которые в цифры переложить мне не удалось. Не дозрев до чтения, я лишь рассматривал книгу. На одной из страниц заметил три капельки от восковой свечи – следы молитвенных трудов неведомых мне прежних владельцев.
Время от времени книгу эту я доставал, смотрел на икону и убирал в шкаф, где упокоилась она с остальными до лучших времён. И времена эти наступили.
Весной 1991 года я крестился. Не знаю, насколько типичным для большинства новых христиан было моё обращение к вере, но элемент чуда в нём присутствовал. Долго оставался я под впечатлением от происшедших в моей жизни перемен, с ревностью неофита взялся за исполнение правила и тут вспомнил о своей давней покупке. Тогда-то я по достоинству оценил своё приобретение. Снова рассматривал книги теперь уже с чувством причастности к жизни, которой жили мои дедушка и бабушка, братья бабушки, погибшие в русско-японскую войну – вся дореволюционная Россия.
В одной из книг, обёрнутой в листки из школьной тетради, нашёл утренние и вечерние молитвы. Обложки у книги не было, её заменяли сложенные вдвое страницы из школьной тетради. «Молитвослов» – спонтанно возникло название книги. Каким же радостным открытием было совпадение слов из неё и тех, что звучали в храме! Разбирая вязь незнакомых букв, я вдруг «вспомнил» молитву к Богородице, к Спасителю. Будто знал когда-то, просто забыл.
Обложкой молитвослову служили листы из школьной тетради Нины Трофимовой. В далёком ноябре 1934 года Нина училась различать падежные окончания в словах «товарищ», «труд», «трактор». Склоняла по падежам «избы», «бани». Писала изложение на тему о первом тракторе. С учётом утрат в тексте изложение выглядело так: «…его к нам рано. Тот час вокруг трактора столпились все колхозники. И долго его рассматривали... к трактору прикрепляется долголемешный плуг».
Невыразимой тоской веяло от этих детских строк. Словно и мне вместе с Ниной Трофимовой нужно идти в колхоз, стоять на холодном ветру возле трактора и под стальным взглядом «товарищей» вместе со всеми кричать «ура!» Свидетельство реалий той жизни сохранилось и на другой страничке. По-видимому, это был диктант и назывался он «Председатель собрания». «На председателе лежит обязанность, – выводила Нина неустоявшимся почерком, – руководить собранием… Никто, кроме председателя не может прервать чью-либо речь. …разрешением говорить…» Так «руководители собраний» вместо «доброго и вечного» сеяли в детском сознании чувство рабской покорности.
Нет, герои Андрея Платонова – не вымысел, Булгаковский Шариков – тоже. И Оруэлл не сильно ошибался. Чего стоят только одни правила поведения, отпечатанные миллионными тиражами на обложках ученических тетрадей. «Никогда не сиди в комнате в верхней одежде и в шапке», – учили создатели новой культуры. Через 22 года после захвата власти они уже не могли внятно объяснить детям, почему нужно снимать шапку при входе в помещение. А правда, почему? Ведь там нет икон, нет никакой святыни. Кого же уважать, когда все равны? Перед кем «шапку ломать»? Вот и не ломали. Зато успешно ломали сознание. В школе – диктантами, позже – директивами, приказами, решениями партии. Помните «Левый марш» Маяковского, хотя бы строчку из него: «Кто там шагает правой?! Левой! Левой!»? Наверное, помните. А по какому случаю он был написан? Ответ прост: русская армия во все времена начинала строевой шаг с правой ноги. Но не нормы строевого шага занимали большевиков, а даже малейшая память о духе православного воинства. И ведь добились своего, переучили!
Борьба за дух начиналась в школе, как и сейчас – на обложках школьных тетрадей. На обложке тетради Нины Трофимовой, отпечатанной в типографии им. Володарского, можно было прочитать удивительные советы воспитателей. Например, такое: «Когда входишь в школу, в дом, тщательно очищай обувь от уличной пыли и грязи»; или ещё интересней: «Не плюй никогда на пол – это вредно и грязно». Другими словами, для советских детей подобные нормы были не очевидными. А вы говорите – Шариков. Что ж удивляться и возмущаться автографам современных носителей советской культуры?
Но, слава Богу, большевикам не удалось перевоспитать всех, пробраться в каждый дом. Мама или бабушка Нины сохранила для неё молитвослов, а Нина, научившись читать, перевернула обложку из старых тетрадей и познакомилась с маминым богатством. Иначе бы мне он в руки не попал.
Лет тридцать пять прошло со дня приобретения мною наследства Нины Трофимовой. Молитвослов в силу ветхости уже давно лежал в шкафу «на покое», но однажды, находясь по делам в одном из издательств, я вспомнил о нём и всю приведённую выше историю вот по какому случаю.
Профиль издательства – духовная литература. Усилиями его сотрудников подготовлены и вышли в свет десятки, сотни наименований книг и брошюр, святоотеческой литературы, издания Библии, достойные рук иерархов Церкви, и многое другое. Но как особую реликвию хранят там рукописные акафисты, жития святых, сборники духовной поэзии, переписанные от руки людьми в эпоху гонений за веру. Конечно, по сравнению с морем книг, выпущенных издательством, эти листки больше похожи на высохшее русло маленькой речушки. Только эти самые речушки и сохранили для нас море.
Рассматривая современные издания акафистов и рукописные, невольно сравнил экспозицию с похожей, виденной накануне в музее Солженицына. Примерно в те же годы, когда безвестные старушки переписывали акафисты, одна женщина, рискуя свободой, перепечатала на машинке роман Александра Солженицына. Музей создавался ещё при жизни автора, и эта копия там была выставлена. Как же рад был Александр Исаевич находке! Получив номер телефона отважной машинистки, он лично позвонил ей и поблагодарил за мужество. Безусловно, разговор с «самим Солженицыным» запечатлелся у неё в памяти на долгие годы. Но время идёт, забывается советская эпоха, скорби и опасности тех лет. Скорее всего, уже даже современные школьники вряд ли понимают, в чём смысл подвига этой женщины.
Ещё меньше надежды на то, что большинство наших соотечественников вообще когда-нибудь узнает о том, как в советское время сохранялась вера. Так неужели труд безвестных старушек останется в памяти только наследников архива или сотрудников издательства? Конечно, нет. Будучи «исполнители слова, а не слышатели только» (Иак.1:22), они не надеялись своим трудом достигнуть земных целей, потому и награда их ждёт не земная.
А награды верным Богу Господь раздаёт Сам.